имбирный кот
книжный червяк


Это очень хорошая книга. Местами беззлобно горькая, местами отчаянная, местами пронзительно влюбленная, местами сама любовь, местами - расквашенная грязь в московском переходе, местами - тосканское солнце.

Юмор - взрослый, горький, через слезу:

"Протестанты, кстати, заменяют уныние ленью - и это многое объясняет. Очень многое. Ибо христианин, которому запрещено унывать, не брат христианину, которому запрещено бездельничать. И перерезанных, замученных, забитых во имя этого - легион".

"...Огарева приняли в октябрята. <...>; Огарев, пылая ушами, стоял в общем ряду и – в первый и в последний раз в своей жизни – испытывал чувство сопричастности со своим государством, очень теплое, простое и грубое, как куча-мала. Больше ему с родиной побыть единым целым так и не удалось. Жаль, конечно. Но ничего не поделаешь. Уважение может быть только взаимным".

Умело и не перебарщивая пользуется техникой потока сознания. Очень убедительны любовные сцены, состоящие из мелочей, из связки ключей - нетривиально и очень добросовестно.

И про книжки пишет:
"Читать. Лежа, сидя, стоя. За столом. В туалете. Ты выйдешь, наконец, или нет? Веревку, что ли, проглотил?! В троллейбусе, вися на поручне. В метро, спиной к дрожащей стремительной стене. Вообще читать – значило жить."

А за поэзию (не авторскую, но любовно выбранную из неизвестного преимущественно) отдельное спасибо. Концентрированно в одном участке романа. "Непостижимо, что в помойной Москве девяносто второго года, в сволочное самое время, посреди нигде, четыре этих мальчишки, ровесники Огарева, произносили, закидывая головы, помогая себе и Богу руками, слова, единственно возможные на свете, составленные в единственно возможном, волшебном порядке, который словно придавал смысл всему, словно оправдывал все, включая смерть, нищету, обман, тщету всего сущего, будущее бессмертие."

"В электричке, в метро - ты не знаешь - за черным стеклом
Вдруг качнется Мадрид, застучат в темноте кастаньеты,
Будто шарканье сбилось со счета в пылу городском,
И поводит округлыми бедрами жаркое лето.

Задохнись, затяни канте хондо, давай, гитарист, -
Не угнаться сопелке за воем разнузданных станций.
Маракасы твои берегут твое не-постоянство,
И срывается голос и вьется нелеп и нечист.

Заглуши мою боль, закружи или в вихре таком
Дай понять мне хотя бы, что это творится такое.
Но уже раздвигает мне губы тугим языком
И сжимает запястья шальная Солеос Мантойя.

И сирень зацветает на левой груди у нее,
И ладонь как суденышко тонет в крахмаленных юбках.
За Кропоткинской - Господи! - имя второе мое
Вспоминает и тает за первым вагонным приступком.

Оглушен, оглоушен, я прибыл, пора выходить...
И качает походку портвейном такого разлива,
Что сначала бы выжить, подняться, вдохнуть, закурить
И опомниться и распрямиться легко и красиво."

или

"Я на тебе не настаивал,
прекрасная божья тварь.
Любил - как отвар настаивал,
и пил по глотку отвар.

Когда ты была поблизости,
из блажи не ближе, чем вздох, -
женщина Божьей милостью,
прости мне,
что я не сдох!"

или

"Оного времени - ночь коротать, наблюдая,
Как превращаются в лица и заросли стены,
Как поднимают последнюю летнюю стаю
Старые греки на поиски новой Елены.

Только ни порта, ни заводи - станции мимо.
Соединяется с мертвыми спящее братство.
Слепо придуманной, не приходящей любимой
Это ль не время войти и со мной расквитаться.

Ловкой медведицей-девочкой, жимолость меда
С козьим смешав молоком, отогнать мои бредни,
В запахе тела расплавив душистые соты,
Петь до рассвета беззвучные гимны Деметре

И зазывать ворожею со свадебным тортом.
Я ль откажусь от соблазна ореховой пены
С капелькой крови ворующей мужа Елены,
С капелькой крови живой в этом царствии мертвом."

или вот, последнее, простите:

"Осенним вечером, в гостинице, вдвоем,
На грубых простынях привычно засыпая…
Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?
Не поздно ли искать искусственного рая?

Осенний крупный дождь стучится у окна,
Обои движутся под неподвижным взглядом.
Кто эта женщина? Зачем молчит она?
Зачем лежит она с тобою рядом?

Безлунным вечером, Бог знает где, вдвоем,
В удушии духов, над облаками дыма…
О том, что мы умрем. О том, что мы живем.
О том, как страшно все. И как непоправимо."

@темы: кадзе - книгофил